***
Тополиный пух заполнил собой ярко оранжевый автобус, внеся беспокойство утреннего тумана и раздражение прошедшей ночи. Молодой человек без одного пальца в светло-бежевом костюме мило себе улыбался, в то время как белая панамка сосредоточено оглядывалась по сторонам. Одновременно человек с лысеющим черепом и капельками пота пытался смахнуть с себя пух. Белая тишина, кружа, заполняла все пространство, заставляя нас чихать. Пух обволакивал весь автобус, забирая воздух и краски. Тихая прозрачность автобуса лишь изредко нарушалась некоторым количеством одноостановочных людей, а летний снег устраивался здесь навечно, ощущая себя как дома.
Деревья проростали сквозь автобус, когда людей уже не было. Лишь кондуктор вспоминал то время, когда люди не хотели платить за проезд в машине с оранжеватым воздухом и некоторым количеством занятных пассажиров. Оставшийся у старой пристани последний автобус теперь мирно становился остатками трудного, но красивого дня. В то время как все новые и новые пушинки не давали нам мирно спать, заполняя собой все небо, все лужи и всю землю…Вечность задыхалась без людей.
А тополиный пух заполнял собой пространство, внося тем самым беспокойство прошедших дней и неясность будущей ночи.
2001 год
«Кафка»
Человек проснулся с трещинкой в сердце. «Что это?»—подумал он - «Пустота».
Ему нужно было устраиваться на работу. В офисе сидел маленький, противный человечек с бородавкой на носу—сама бездна. «Извините, у вас трещинка в сердце. Мы таких не берем»,— и захлюпал противным смешком. Человек отправился к любимой даме, но она: «Ха! Вот ещё, ведь у тебя трещинка в сердце, разве можно с таким ласкаться?!». Опечаленный человек тогда подошел к кошке. «Фи! У тебя трещинка в сердце. Больно ранит мою шкурку», — презрительно изогнулась она. Человек успокоился и умер. Стал ещё одной трещинкой сердца вселенной.
2001
***
Он встретил её у крыльца, она играла со своей лошадкой в яблоках, кидала мячик, который откатывался назад, потому что коняшка была деревянной, она маленькой девочкой, а он—взрослым дядей. «Ведь кто-то же должен играть с лошадкой в мячик», — ответила она на его немой вопрос, —«Иначе им одиноко в их темных комнатках, когда мы ложимся спать. А так, она будет вспоминать, как с ней играли днем, и моя лошадка заснет счастливой, ведь она будет знать, что её кто-то любит, и пусть это буду я». «Логично»,— сказал я, на тот момент очень взрослый дядя, мне было целых пять лет, и уже можно было смотреть снисходительно на малышек в моем дворе, которым не было ещё и четырех. Я выпятил свой прекрасный живот и подумал, почему у меня нет такой лошадки в яблоках, с ней бы мне было не так страшно засыпать по ночам. Я бы мог быть настоящим мужчиной, ведь уснуть самостоятельно—это уже подвиг, а в это время, когда ночью тебя ждет столько страхов, подозрительных звуков и просто душераздирающих скрипов, просто страшно. Наверное, мои мысли отражались на животе, потому что она рассмеялась и сказала, что я похож на спелое яблоко, и её лошадка не отказалась бы от такого лакомства. «Не правда»,— авторитетно заявил я,—«Просто у меня нет своей лошадки и приходится самому быть яблоком, авось какой-нибудь жеребенок и пойдет за мной».
—Ах, ты хитрюга!
—Не без того, конечно.
—Может быть, ты хочешь увести мою Розу?
- Нет, я благородный,— сказал я, не буду же говорить правду, что меня берут пока только в оруженосцы,— «Но конь мне нужен, меня в рыцари не берут безлошадным»
—А как же дама?— спросила она.
—Э-Э…—это все, что я мог произнести на тот момент.
—Если вы будете любезны, я могу подарить вам свою лошадь, при условии, что вы будите меня защищать и играть в мячик с моей лошадкой, а она будет попеременно жить то у меня, то у тебя, ведь я буду по ней скучать.
—Здорово,— ответил я.
Так я стал кавалером, у меня была теперь дама сердца, и мой конь, которому на ночь можно было рассказывать разные истории и засыпать спокойно с мыслями о прекрасной даме, пусть даже из соседнего подъезда. Так мы и шли, втроем, наша лошадка в яблоках, моя дама на коняшке, и я с поводком в руках. А мячик катился вперед, наверное, туда, где мне будет уже целых шесть лет, и я буду совсем взрослый.
2001
***
Сухой лист дрогнул подо мной. Хрустнул. Я не заметил его смерти. Поглощенный собственной, я не обращал внимание на чужие. «Ему же больно!»,—сказала маленькая девочка позади меня. «Извините, не заметил»,—ответил я, и направился было дальше. «Но ведь он был живой!»,—продолжила она. «Все мы живые», —сказал я настырной девчонке. И двинулся вперед, листья хрустели подо мной и напоминали звук забытой мелодии. В концлагерях я слышал его: жухлые листья людей падали вниз, туда, откуда им уже никогда не суждено было выйти… Там не было девочки, которая могла бы их пожалеть, да и мальчики были очень злые и жестокие. «Подождите! Дяденька!»—крикнула позади меня девочка. Я слышал, как она меня нагоняет. «Вот привязалась», —подумал я устало, —«Что ей ещё нужно?» Встав передо мной, и немного запыхавшись, она спросила меня: «Вы ведь не нарошно, правда?» «Что не нарочно?» «Ну, на листик наступили?» Я посмотрел в её глаза: «Конечно, нет». Она засмеялась и побежала обратно, но остановилась и обернувшись проговорила: «Будьте осторожней!» Ещё раз рассмеявшись, она убежала в глубь парка. «И мертвые хотят жить», —подумал я, —«Придется смотреть теперь под ноги. Х-хе!» И я впервые улыбнулся. На меня осыпались жухлые листья и, кажется, во мне рождалась новая жизнь.
2001
***
Она слушала дождь, он так долго шел в её жизни, что проникал до самых отдаленных уголков души и тихо подбирался к сердцу. Когда-нибудь, думала она, дождь навсегда заберет меня к себе, и никто его не остановит.
Была уже ночь, а дождь все шел и шел, оставляя за собой лишь сумрак и неторопливость душевной смерти, капли тихо отсчитывали время, которое, казалось, растянулось в этой пелене из мелких точек, повисших в воздухе и забывших свое имя... Скрипнула дверь, где-то трещали деревяшки, сосед наверху ходил из угла в угол, наверное, хотел заглушить ночь в своих мерных шагах по квартире. А она, обхватив свою голову руками, пыталась остановить время, которое неумолимо её разрушало, она старела прямо на глазах, и только в сердце светил упрямый огонек, не дававший ей сойти с ума в этом непрекращающемся ритме дожде. Вдруг, а было уже за полночь, где-то за стеной заиграло радио, чей-то голос неожиданно просочился сквозь перегородки и мягко обхватил её душу. Она стояла, завороженная, не давая себе понять, что это, стояла и слушала, как чей-то мужской мягкий, проникновенный баритон осветил её сердце. Оно вдруг ожило и даже заиграло какую-то мелодию, повторяя ноты за звуками льющимися из соседней комнаты. Ей, казалось, что происходит какое–то чудо, невольной свидетельницей которого, а может быть, даже участницей она была. Так продолжалось вся ночь, пока не кончился дождь, и не настало, неприхотливое после ночного ливня, утро, а она проснулась склонив свои волосы. «Кажется, я схожу с ума»,— подумала она, осматривая себя в зеркало. События последних часов казались ей не то сном, не то каким-то кошмаром, но та сказка, которая завладела сердцем уже не уходила никогда и не исчезала из её жизни.
На следующий, после волшебной ночи, день она купила радиоприемник, чтобы не одалживать сны у соседей, с этих пор для неё началась новая жизнь, несмотря на противный дождь, все ещё владеющий её душой. Она приходила домой после нудной и временами просто невыносимой работы, ужинала, немного спала и всю ночь напролет ждала его голос. Он приходил к ней теперь каждый вечер, и она чувствовала, как его дыхание заполняет ей душу, оно растапливало сырость её сердца и заставляло его танцевать. Его мерный и ровный голос, чуть отстраненный жил только в ночи, когда все люди уже спали и видели безрадостные сны, но оставалась она, та которая ждала его даже в самый противный дождь и самую смутную ночь. Он, как будто, знал об этом и говорил только для неё, по крайней мере, ей так казалось. Рассказывал истории о музыкантах, звуках и нотах, он играл голосом свою лучшую симфонию, собирая разные тембры и характеры людей, их инструментов, они звучали у него гимном целому мира. А она узнавала столько, что ей пришлось стать музыкантом, чтобы поспевать за его мыслями. Она читала о музыки, могла отличить несколько нот и, наконец, стала слушать мелодию не только собственного сердца. Он находил звуки там, где стучит человеческое сердце, там где замолкнет тишина и, может быть, сам, не успев полюбить, научил этому других. В темноте, под аккомпанемент дождя он раскрывал ей свое сердце, там звучала музыка, человека, попавшего под дождь без зонта, но отнюдь этим не сломленного…
В тишине многоквартирного дома, ночью, произнося какие то фразы, она часто слышала, что он ждет её ответа и она ему отвечала, иногда они спорили, временами даже ссорились, но не надолго. Его голос, после этого был надтреснутым и скучным, он ждал, когда она его простит. А она целый день ждала следующей ночи, чтобы объяснить ему, что это все не так уж и важно, и что она просто любит его…
Но однажды он замолк, она искала его на всех диапазонах, но его голоса все не было, и тишину перекрывал только стук капель по карнизу за окном, пропавшем в ночи. Она совсем уже отчаялась, когда вдруг в одну из ночей он снова проснулся и заговорил с ней, пытаясь найти в ней прощения. А он была так рада, что забыла все свои бессонные ночи и дождь, окутавший её сердце. Оно снова пела, и мелодия звучала в унисон его голосу, мягкому и приятному, как сама вечность. А потом она узнала, что его больше нет, последние минуты его жизни вышли в эфир…
«Знаете, а ведь он вас ждал, именно вас…»—сказала ей вахтерша, там где она искала его. Она вышла на улицу, шел противный мелкий дождь и, казалось, что время остановилось и повисло прямо в воздухе. А она ведь даже не знала его, и часто безмолвными ночами представляла его лицо. Но она верила, что он любит её, иначе бы не был так нежен, когда говорил: «Здравствуй!». Она расплакалась, и слезы слились с дождем.
Но вдруг, её сердце уловило волну, на которой он разговаривал с ней, его баритон, мягкий и ровный теперь жил в ней самой, а она больше не боялась дождя…
«Здравствуй!»,—сказал кто-то в её сердце…2001
Комментариев нет:
Отправить комментарий